» » Одни сперва пороли, потом спрашивали урок, другие наоборот

Одни сперва пороли, потом спрашивали урок, другие наоборот

72

Отрывок из книги «Записки сельского священника». Под псевдонимом «Сельский священник» публиковался священник Александр Розанов, который поначалу служил в Саратовской губернии, позже при Мариинской колонии Столичного воспитательного дома. Записки публиковались в журнале «Российская Старина», охватывают период приблизительно с 1840 по 1880 гг.

***

В начале тридцатых годов не было определено, каких лет и с какой подготовкой духовенство обязано было помещать деток своих в духовные училища. В одном и том же классе можнож было сидеть — на сколько достанет терпения. Поэтому очень практически все, даже большая часть, поступали в первый класс лет семнадцати и более, некие с азбукой, а некоторые с псалтирью. И мается таковой Митрофан лет шесть в первом классе, да только и думает о том, как бы ему побыстрее в пономари, да жениться. И в классе и, в особенности, в квартире, не считая охальства нельзя было видеть ничего от таких глупцов. Такими они, окончательно, поступали и в приходы, такими были и в жизни, и позорили собой все духовенство.

Я поступил во второй класс восьми лет, но у нас были бородачи. Однажды учитель Гиацинтов поставил на колена Лаврова, подошел к нему, погладил по щеке и говорит: «эх, Лавров, у тебя борода-то больше моей!» А Лавров не брил лишь глаза да нос — бородища во всю щеку.

Во втором классе проходились: российская грамматика, 1-ые четыре события математики, св. история, короткий катехизис, чистописание и пение. На все предметы учитель был один, с жалованьем 150 р. ассигн., что, по настоящему курсу, составляет 43 р. в год. Все предметы мы учили как Отче наш: сам себе задаешь вопрос и сам отвечаешь на него. Спросит, посещало, учитель: «ну-ка, Z, скажи урок!» И валяешь: что есть математика?математика есть наука о числах. Что есть число?Число есть собрание единиц… — «Превосходно, садись». Либо по грамматике: Богу, начало Бог, имя существительное, мужеского рода, числа единственного, падеж дательный. И стараешься откатать, не переводя духу. — «Превосходно, садись!» Изъяснений каких-нибудь, толкований — ровно ни слова. В третьем и четвертом классах было по два учителя, и если какой-нибудь, по ошибке, что-нибудь объяснит, то это, как небывалое событие, сейчас разнесется по училищу. Воспитанник такового учителя обязательно скажет всякому встречному: у нас ныне NN. объяснял.

У учителей наших было два способа занятий с учениками: одни сначала пороли, позже теснее спрашивали уроки, а другие сначала спрашивали уроки, и потом теснее пороли. Тем лишь и отличались один от другого. Каждому из лучших воспитанников давалось человек по 15-ти, для выслушивания уроков до начала классов. Каждый из этих 15-ти должен прочитать собственный урок старшему, который, поэтому, величался авдитором. Тот отмечал в особой табличке: sc, то есть sciens — понимающий; nb, — non bene — не хорошо понимающий и проч. Таблички эти клались на стол учителя, до его прихода. Приходит учитель, смотрит таблички, — и всем, нехорошо знающим, лупка. Хворать не полагалось и отговорок никаких не принималось. Отпорет, этак приблизительно, человек тридцать, ухмыльнется: «ну, теперь за уроки!» Начинает спрашивать имеющих sc — знающих. Время от времени, на беду, тот и запнется. «Нотатчик!( слушавший урок и давший хорошую отметку)Что, калач с него съел?! Ступай!» И… порка нотатчику.

Каждый день у нас назначалось по четыре дневальных по очереди. Первой обязанностью дневального было приготовить лозы, т. е. розги; второю — подмести класс. Приходит очередь дневать, с вечера идешь в щепной ряд и покупаешь метлу. Торговцы теснее знают, для чего же мальчику метла, и хохочут: «а ты выбирай не больно жидкую; ведь, может быть, пороть-то тебя же самого будут!» Но метла выбиралась таковая, у которой прутья были самые тоненькие, чтобы розга вышла самая жиденькая — мягенькая, по другому самому зададут лупку, если лозы плохи и ломки. Навяжешь четыре лозы и идешь днем в класс, нимало не думая скрывать их от горожан, так как это считалось делом абсолютно обычным.

На обязанности же дневальных лежало пороть. Я хотя и бывал дневальным, но не сек никогда; не секли со мной и еще жителя нашей планеты четыре, так как мы и не любили данной операции, да и малосильны были для нее. Когда же учителю хотелось какого-нибудь бородача пробрать, как говаривал он, то он кричал: «эй, Фавматургов, Ексцеллентеров, Копенгигенов!Ну-ка, задайте!» И из-за развалившейся печки, с полу, три-четыре силача подымаются с глупыми и заспанными рожами. Это исключающие, как звались тогда сходственные, т. е. исключающиеся. Таких в каждом классе было много. Они теснее не брали книжки в руки; они лишь кутили, безобразничали, прогуливались в класс от скуки, и любимым занятием их было пороть. Это были палачи, в полном смысле этого слова. Но и тот, которого учителю, для контраста и развлечения, без всякой особенной причины, вздумалось пробрать, был такой же силач, как и его палачи, и даться живым в руки не хотел. Посиживали такие постоянно на задних партах, а парты наши были толстые, высочайшие и долгие во весь брус лавки. Ухватится таковой за парту и ждет. Необходимо было его вытащить, а это не так просто. Доберется до него Фавматургов с приятелями, и начнет мять и отдирать от парты. Но тот ухватится в парту руками, обовьет скамейку ногами, и замрет. И почнется возня: сопят, крехтят, парты и скамьи трещат, летят вверх ногами, пыль, хохот!..

Учителю и любо. «Молодец Апелляционов, — подзадоривает он, — не поддавайся, превосходно их по зубам». Апелляционов поверил учителю, и только поднял кулак, чтобы хватить Фавматургова в рыло, как Ексцеллентеров поймал его за руку и замер на ней. Учителю и любо, что обманул; животики надрывает, хохочет. Апелляционов, хоть и обессилел на одну руку, но крепко обвился ногами и ухватился другою. Учитель подзадоривает другую сторону: «Эх, Фавматургов, еще кулачные бойцы все вы трое, а не сладите с одним!Ну-ка, Бриллиантов, Пигмеев, помогите им!» Против пятерых теснее недостает сил, и Апелляционова вытаскивают и порют, — и порют в две лозы страшно!.. Апелляционов молчит, и только отдувается. Учитель сидит и посмеивается: «А, молчит?Валяй, ребята, пока закричит!» Те дерут, что есть мочи… «Ну-ка, ребята, — смеется учитель, — переверните, да комлями!» Перевернули, и начали бить по животу. Все тело превратилось в какую-то говядину… Наконец, убитый до полусмерти, чуть живой, Апелляционов застонал. Учитель, абсолютно довольный тем, что он, наконец, добился-таки своего — что тот застонал — улыбаясь, говорит: «ну, будет с него, до завтрашнего дня, достаточно!» И несчастный, чуть живой, пополз под парты.

Такие учительские забавы у нас повторялись часто. Необходимо заметить, что учитель наш, Гиацинтов, был самый благой изо всех учителей. Но что делалось в четвертом классе, где учителями были инспектор Архангельский и товарищ его Церебровский, так это выше всякого описания!В училище нашем, практически каждую минуту можнож было слышать самые отчаянные вопли: то в том классе секли, то в другом, а то разом во всех совместно. Не знаю, по какому случаю меня в училище не высекли ни разу. От Архангельского и Церебровского я, возможно, не отделался бы. Но Церебровский быстро вышел, а Архангельского, по одному делу, засадили в острог. Уж и радовалось же все училище, когда его отобрали!

МНЕНИЯ | Ошибка? Понедельник,2:00 0 Просмотров:458
Другие новости по теме:
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.