» » Юридически беден: споры о завещании Льва Толстого

Юридически беден: споры о завещании Льва Толстого

19

33

Из книги Анри Труайя (Льва Тарасова, 1911-2007) «Толстой» (романизированная биография).

После споров, вызванных «Крейцеровой сонатой», супруги напрасно старались прийти к какому-то согласию — оба затаили злобу, которая постоянно давала знать о себе в их взаимоотношениях. Аудитория Толстого ширилась, и тем больше он страдал, разрываясь между принципами и инстинктами: ел, любил, дышал, не мог забыть о своем теле, а потом каждое мгновение ощущал ложность своего положения. Провозгласив необходимость воздержания в браке, винил жену за то влечение, которое испытывал к ней в свои шестьдесят три года. Софья Андреевна, торжествуя, что сохранила над ним эту власть, сожалела, что не принимает больше никакого участия в его деятельности: Лев Николаевич редко посвящал ее в свои планы, не привлекал к работе, раздраженно выслушивал, когда она рассказывала ему о домашних проблемах, грубо одергивал даже в присутствии детей, избегал оставаться наедине, разве что не испытывал вдруг необходимости в ее нежности.

В его глазах супруга воплощала два страшных греха — вожделение и алчность. Все деньги в доме проходили через ее руки, она была замарана ими. Сам же больше ничем не хотел владеть. Он уступил ей право управления имением, но собственником земли, домов формально оставался сам. Как соотнести это с его мечтами о бедности? Толстой воображал себя мучеником достатка и комфорта, а Софья Андреевна возмущалась, что семья взвалила на ее плечи дела самые неблагодарные, да еще и презирала за то, что она на это согласилась. «Всякий раз как мне говорят, что меня ждут, что я должна что-то решать, на меня находит ужас, мне хочется плакать, и точно я в тиски попадаю, некуда выскочить, — записывает она в дневнике одиннадцатого декабря 1890 года, — это навязанное мне по христианству хозяйство, дела, это самый большой крест, который мне послан Богом. И если спасение человека, спасение его духовной жизни состоит в том, чтобы убить жизнь ближнего, то Левочка спасся. Но не погибель ли это обоим?»

Найти определенное решение в сложившейся ситуации супругов вынудил случай, произошедший зимой 1890 года. Вот уже некоторое время в принадлежащем Толстым лесу мужики рубили березы себе на дрова. Софья Андреевна, потеряв терпение, решила сообщить об этом в полицию. С согласия Левочки она рассчитывала простить виновных сразу после вынесения решения суда. Мужиков приговорили к шести неделям тюрьмы и двадцати семи рублям штрафа. Но когда графиня попросила освободить их, ей ответили, что дело криминальное, а потому и речи не может быть о том, чтобы отозвать жалобу или пересмотреть решение. Толстого мучили угрызения совести, в который раз собственность стала источником зла, и это он, проповедующий отказ от земных благ, вызвал такое наказание за воровство. Следовало бы уступить все деревья нуждавшимся несчастным, отданным в руки правосудия, при том, что отрицал его необходимость в своих трудах. Конечно, виновата жена, по наущению которой он действовал! На несдержанные его упреки она, защищаясь, напоминала, что мысль припугнуть мужиков, сдав их полиции, была, собственно, его.

Ночью Лев Николаевич не мог заснуть, с трагическим выражением лица беспрерывно шагал по своей комнате. «…Меня ужасно удивляло, что он все время старался разжалобить меня по отношению к себе, — отмечала Софья Андреевна, — и как ни пытался, но ни разу не было настоящего сердечного движенья, хотя бы краткого, — перенестись в меня и понять, что я совсем не хотела сделать больно ему и даже мужикам-ворам. Это самообожание проглядывает во всех его дневниках. Поразительно, как для него люди существовали только настолько, насколько касались его».

До пяти часов утра он вздыхал, плакал, ругал жену, которая была так удручена, что у нее мелькнула мысль о самоубийстве: «Проститься со всеми и спокойно лечь где-нибудь на рельсы». Воспоминание об «Анне Карениной» неотступно ее преследовало — остаться супругой писателя даже в своей смерти. Записав это решение в дневник, она успокоилась немного и заснула. Наутро споры возобновились. Старшие дочери обвиняли мать, но Таня занесла в дневник: «Маменька мне более жалка, потому что, во-первых, она ни во что не верит — ни в свое, ни в папашино; во-вторых, она более одинока… и потом она больше любит папеньку, чем он ее, и рада, как девочка, всякому его ласковому слову». Толстой в своем дневнике размышлял: «Очень стало тяжело, и целый день сжимает сердце. Молился и еще буду молиться и молюсь, чтобы Бог помог мне не нарушить любви. Надо уйти» (15 декабря), и «Я думаю, что надо заявить правительству, что я не признаю собственности и прав, и предоставить им делать, как они хотят» (16 декабря).

Идея эта зрела у него в течение последующих недель, он решил, что недостаточно просто оставить управление собственностью в руках жены, — чтобы привести поступки в согласие с помыслами, необходимо от этой собственности отказаться. Лучше всего было бы передать все земли крестьянам, но этому воспротивились Софья Андреевна и старшие сыновья. Тогда, после долгих дискуссий, был найден компромисс: Толстой отдаст всю свою движимую и недвижимую собственность жене и детям, которые поделят ее между собой.

Подсчет и распределение привели к ожесточенным спорам за семейным столом. Присутствовал и сам апостол отказа, подавленный этим торгом, за которым ярче проявилась натура его супруги и детей: сражались за каждый рубль, каждую десятину. «То один чем-то недоволен, то другой чего-то боится, — отмечала Софья Андреевна. — Это удручает меня. Что до Левочки, то он противопоставляет этим спорам только равнодушие и недоброжелательство». По мнению Тани, «отец, сраженный происходящим, похож был на приговоренного, который спешит сунуть голову в петлю. Иногда, измученный, сбегал от родных, закрывался в мастерской и шил сапоги. Тогда графиня вздыхала, что хотела бы видеть его в добром здравии, но он набивает желудок едой, которая, даже по мнению доктора, ничего не стоит; хотела бы видеть, как он создает художественные произведения, а он пишет только проповеди; хотела бы видеть его нежным, сочувствующим, дружелюбным, но если он не проявляет своей грубой чувственности, совершенно безразличен».

К Пасхе раздел завершили, но необходимые бумаги подписаны были только на следующий год, седьмого июля 1892 года. До последней минуты не прекращались ожесточенные споры. Собственность оценили в 580 тысяч рублей и поделили на десять частей — Софье Андреевне и девяти детям. Никольское — между Сергеем, Ильей, Таней и Машей, вдобавок Илья получил Гриневку, Лев — дом в Москве и часть Самарского имения, Таня и Маша — Овсянниково и 40 тысяч рублей наличными. Андрею, Михаилу и Александре достались две тысячи десятин свободных земель в Самарской губернии, и, наконец, Ясная Поляна была отдана матери и последнему сыну, Ванечке, так как, по мнению Софьи Андреевны, дети не должны были лишать отца этого имения, а где она, там всегда будет и он.

Из всего семейства Толстых только две старшие дочери задавались вопросом, не должны ли они, следуя идеям отца, отказаться от участия в этом дележе. Таня, более падкая на соблазны, уступила — ей столько всего было еще нужно, а сама она умела так мало, что, по ее словам, легко могла стать кому-нибудь в тягость. Маша, яростная последовательница Льва Николаевича, гордо сказала «нет». Тот плакал от нежности к ней, мать, братья и старшая сестра осуждали, объяснив это желанием внести лишнюю смуту. «Вчера поразительный разговор детей, — записывает в дневнике пятого июля 1892 года Лев Николаевич. — Таня и Лева внушают Маше, что она делает подлость, отказываясь от имения. Ее поступок заставляет их чувствовать неправду своего, а им надо быть правыми, и вот они стараются придумывать, почему поступок нехорош и подлость. Ужасно. Не могу писать. Уж я плакал, и опять плакать хочется. Они говорят: мы сами бы хотели это сделать, да это было бы дурно. Жена говорит им: оставьте у меня. Они молчали. Ужасно! Никогда не видал такой очевидности лжи и мотивов ее. Грустно, грустно, тяжело мучительно».

Несмотря на нападки близких, Маша выстояла. Предусмотрительная мать предложила сохранить ее долю как резерв и копить с нее проценты на случай, если дочь одумается. Бедная не в состоянии ясно смотреть на вещи, говорила о ней Софья Андреевна, и понять, что это станет для нее источником существования, когда она окажется без денег.

Оставался нерешенным острый вопрос об авторских правах. Толстой предполагал отказаться и от них, но жена воспротивилась. «Не понимает она, и не понимают дети, расходуя деньги, что каждый рубль, проживаемый ими и наживаемый книгами, есть страдание, позор мой. Позор пускай, но за что ослабление того действия, которое могла бы иметь проповедь истины. Видно, так надо. И без меня истина сделает свое дело».

Пятнадцатого июля после упорного сопротивления Софья Андреевна согласилась, что муж дает право любому издавать свои последние произведения. Но когда двадцать первого Толстой объявил, что написал письмо в газеты, уточняя свое решение, вышла из себя и, бледная от гнева, кричала, что деньги эти необходимы для жизни всего семейства, что своим отказом он предает огласке свои несогласия с женой и детьми, наносит страшное публичное оскорбление всем, кто носит его имя, что поступает так не из убеждений, а заботясь о собственной славе, не зная больше, чем привлечь к себе внимание. Толстой был поражен несправедливостью обвинений и отвечал жене, что она создание самое глупое и самое алчное из всех встреченных им, развращает детей этими деньгами и, крикнул: «Вон!»

Софья Андреевна, рыдая, убежала в сад, и чтобы садовник не видал ее слез, села отдышаться на краю канавы. Здесь карандашом набросала записочку, в которой объясняла, что смерть — единственный выход из несогласия, которое царит между ней и Левочкой. На этот раз она твердо решила броситься под поезд и, поднявшись, устремилась к станции. Голова разламывалась, будто сжатая тисками.

В сумерках графиня заметила человека в крестьянской блузе, который шел ей навстречу. Подумала, что это муж, они сумеют помириться, и, радуясь, поспешила навстречу. Но ошиблась, этот был Кузминский, который, видя ее волнение, расспросил обо всем и предложил вернуться. Она немного прошла с ним, потом решила выкупаться в Воронке, в надежде утонуть. Холодная, черная вода испугала, она снова пошла в лес. Здесь ей показалось, что какой-то зверь собирается напасть на нее. Собака? Лиса? Волк? Закричала. Ничего. Никого. Зверь растаял в вечернем тумане. Софья Андреевна сказала себе, что сходит с ума. Успокоившись, вернулась в дом и пошла проведать так любимого ею Ванечку, маленького тщедушного мальчика, чья доброжелательность, нежность и ласка служили ей утешением за грубость других. Иногда ей казалось, что столь совершенное создание не создано для жизни на этом свете. «Какой миленький ребенок, боюсь, что жив не будет». Она поцеловала сына. Слышно было, как на террасе разговаривал и смеялся со своими старшими детьми и гостями Толстой. «О том, что я так близка была к самоубийству — он никогда не узнает, — подумала она, — а узнает — то не поверит».

Поздно вечером, когда все гости разошлись, Левочка подошел к ней, обнял и прошептал на ухо ласковые слова. «Я просила его напечатать свое заявление и не говорить больше об этом. Он сказал, что не напечатает, пока я не пойму, что так надо. Я сказала, что лгать не умею и не буду, а понять не могу. Сегодняшнее мое состояние меня подвинуло к смерти…»

В последующие дни споры продолжились, за ними следовали примирения в постели. После чего каждый обращался к своему дневнику.

«Страшно собой недовольна, — записывала двадцать седьмого июля жена. — С утра меня разбудил Левочка страстными поцелуями… Потом я взяла французский роман „Un coeur de femme“ Bourget и читала до 11… часов в постели, чего никогда не делаю. Все это непростительное пьянство, которому я поддаюсь, и это в мои года… Ах, какой странный человек мой муж! После того, как у нас была эта история, на другое утро он страстно объяснялся мне в любви и говорил, что я так завладела им, что он не мог никогда думать, что возможна такая привязанность. И все это физическое, и вот та тайна нашего разлада. Его страстность завладевает и мной, а я не хочу всем своим нравственным существом, и никогда не хотела этого, я сентиментально мечтала и стремилась всю жизнь к отношениям идеальным…»

Муж с безнадежностью отмечал, что живет чувствами, нечисто, что запутался, страдает и больше так не может.

Снова Толстым овладел страх смерти. С некоторых пор каждая запись в дневнике начиналась со слов «Если буду жив». Дело об отказе от авторских прав оставалось нерешенным. Чтобы не противоречить жене, Лев Николаевич решает пойти на компромисс, как сделал это несколько лет назад, чтобы только последние его произведения сразу становились общественным достоянием.

Шестнадцатого сентября 1891 года он разослал в главные российские газеты свое отречение:

«Милостивый государь. Вследствие часто получаемых мною запросов о разрешении издавать, переводить и ставить на сцене мои сочинения, прошу вас поместить в издаваемой вами газете следующее мое заявление.

Предоставляю всем желающим право безвозмездно издавать в России и за границей, по-русски и в переводах, а равно и ставить на сценах все те из моих сочинений, которые были написаны мною с 1881 года и напечатаны в XII томе моих полных сочинений издания 1886 года и в XIII томе, изданном в нынешнем 1891 году, равно и все мои не изданные в России и могущие вновь появиться после нынешнего дня сочинения».

Толстому хотелось, чтобы письмо подписала и жена, демонстрируя, что мера эта не направлена против нее. Но требовать этого от женщины со столь заурядным характером было слишком. Всю ответственность за этот шаг она возложила на него. Более всего ее задело, что в этот его подарок человечеству входила «Смерть Ивана Ильича», столь ею любимая, подаренная мужем ей на день рождения в 1886 году для включения в XII том собрания сочинений. Прочитав его чудовищное отречение в газетах, Софья Андреевна записала в дневнике: «Все один и тот же источник всего в этом роде: тщеславие и желание новой и новой славы, чтобы как можно больше говорить — о нем. И в этом меня никто разубедит». Она упрекала мужа в том, что он призывает к христианской жизни, когда у него самого «нет любви ни крошечки ни к детям, ни ко мне, ни к кому решительно, кроме себя». Не без оснований полагала, что от этого абсурдного отречения выиграют не неимущие, а издатели, люди и без того богатые.

Толстой был слишком счастлив, чтобы прислушиваться к подобным соображениям. Теперь он был свободен от зла собственности, юридически беден, теоретически лишен средств к существованию. Ах, сколь чудесно быть ничем не обремененным! Но как теперь жить? Логично было бы покинуть хороший дом, устроиться в заброшенной избе, работать руками, чтобы получать немного пропитания, или отправиться со странниками по Киевской дороге, проповедуя истину и прося хлеба у чужого порога. Но к такой радикальной перемене писатель не был готов и, как всегда, удовлетворился полумерами, поставив себя в двусмысленное положение, смешная сторона которого была видна и ему самому. Да, старался меньше есть, одеваться по-крестьянски, брать воду из колодца и убирать свою комнату, но не мог отказаться от библиотеки, верховых лошадей, фортепьяно и гостиной, где собирались его почитатели. Бедный, как Иов, продолжал наслаждаться своим состоянием, которое просто перешло из его рук в руки его жены и детей. Жил на их иждивении с чувством, что никому ничего не должен. Вокруг него была та же мебель, те же канделябры, те же лакеи в белых перчатках. Как всегда, сидел за столом в окружении учеников. Чем больше их становилось с ростом славы Толстого, тем большие затруднения испытывала Софья Андреевна — всех их надо было кормить.

Публикации | Ошибка? Воскресенье,8:00 0 Просмотров:48
Другие новости по теме:
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.