Шаламов

8

281

Доктор Кулыгин отложил сигарету и отхлебнул из фужера коньяку, в его татарски прищуренных глазах заплясали чертики, высокий табачно-желтый лоб заблестел сильней, чем обычно, и боевая мефистофельская бородка, казалось, заострилась.

— Да уж, мы, психоневрологи, как детективы работаем, — говорил он не без гордости, — исследуешь не просто историю болезни, но историю жизни больного, личность его, психологические нюансы, взаимоотношения с другими людьми. Докапываешься порой до того, что подчас он прячет и от самого себя. Бывает, звонят совсем незнакомые. Пришел с работы, только лег отдохнуть на диван, не успел расслабиться — дрэнь-брэнь! Ну зато и работа интересная: в человеке разобраться надо. И каких только людей и судеб не бывает!

— Вот вы говорили, что Варлама Шаламова видели, — спрашиваю я. Мы сидим в холостяцкой комнате доктора. Обнаженная женская натура из французских журналов (впрочем, без пошлости) соседствует на стенах с «Красным конем» Петрова-Водкина, портретом Ахматовой. На книжном шкафу с Достоевским и Еврипидом в первом ряду — батарея пустых бутылок из-под коньяка Курвуазье. Он на миг задумывается, вспоминая.

— Как-то вечером звонят в дверь. Открываю — двое. Здесь, спрашивают, живет доктор Кулыгин? Я он и есть, отвечаю. Пригласил зайти. Сравнительно молодые, ведут себя вежливо, представились: Морозов и Григорянц. Чем могу служить? -Тут одного товарища нашего съездить посмотреть надо, не могли бы? Из разговора, однако, понимаю: оба сидели. Ну, потом поехали на Планерную, где лежал Шаламов, в дом престарелых. Туда его Борис Полевой устроил…

— Это от Союза писателей какой-нибудь?

— Какой там! Обычная горздравовская богадельня. Лежал он там вдвоем с умирающим стариком. В палате вонь: старик тот ходит под себя, на лице сардоническая улыбка… Пошел Григорянц, мы у открытой двери остались.

— Как он выглядел?

— Ну какой… Руки, голова дергаются, ходят ходуном — хорея Гентингтона, простыни срывает… Длинный, худой, совсем без живота… С вафельным полотенцем на шее — колымская привычка: там шарф — это жизнь, его и ночью с себя не снимают, хоть и весь во вшах, чтоб не украли. А под подушкой и в тумбочке леденцы, кусочки хлеба припрятаны — тоже лагерная привычка.

— Да, я помню его рассказы про голод — кладешь в рот кусочек хлеба и он сам растаивает, жевать не надо.

— …Подпустил к себе только Григорянца, мне не поверил, третий — всегда стукач. Уж как его Григорянц ни уговаривал, мол, можно верить, наш человек — ни в какую: «Нет — и все!» — рукой отмахивается, а кисти широкие, жилистые — сильные…

Да тут и без осмотра диагноз на расстоянии был ясен — пляска святого Витта.

— Это старческое?

— Не только: от частых травм тоже может быть. Но все-таки больше двадцати лет лагерей и по голове били — и охрана, и уголовники… Хотя на возрастное больше похоже.

— Ему ведь было примерно семьдесят пять тогда? Поразительное здоровье, столько перенести и дожить до таких лет, это уж от природы.

— Один из тысяч выжил… Вообще-то он из породы людей выносливых — высокий, жилистый. Да повезло еще: попал работать в санчасть. На лесоповале да в золотом забое никто долго не выдерживал.

Доктор Кулыгин допил коньяк и взял в рот сигарету, без которой мог жить, лишь когда спал и ел.

— В общем, видно было, что дела его плохи. Вскоре он умер…

Летом, по пути на Камчатку, я пролетал над верховьями Индигирки и Колымы. С высоты десяти тысяч метров открывалось зеленое пространство, уходящее до далекого отсюда, с высоты, туманного горизонта, сплошь усыпанное темными пятнами, будто шкура зеленой пантеры. Отсюда вся земля воспринимается как плоская равнина, и лишь в следующий миг понимаю: темные пятна — не освещенные солнцем склоны тысяч сопок. Вот он «Зеленый прокурор», описанный Варламом Шаламовым. И надо же мне купить в аэропорту перед отлетом номер «Литературной газеты» с автобиографией Варлама Шаламова! Разворачиваю страницу — на меня прямым честным взглядом смотрит спокойное молодое лицо с твердым подбородком. Сколько же произошло всего между щелчком фотоаппарата перед юношей, еще почти ничего не знающим о своей судьбе, и мгновением, когда я развернул газету!..

«Колымские рассказы»… Короткие и страшные, каждый — как залп, взрывающий грудь. Алмазной чистоты и твердости язык. Никогда я еще не читал и, наверное, не прочту такой страшной Правды. И последние дни автора, мне показалось, своим колымским обличьем заключили их цикл.

Полет продолжался. В салоне появилась стюардесса с подносом. В иллюминатор была видна все та же безбрежная, без единого признака жизни, тайга («Тайга золотая»!). Лишь вдалеке, между сопок, нарушив их монотонность, наконец блеснула тоненькой стальной змейкой уходящая в горизонт Колыма. То здесь, то там ее разрывали ослепительные солнечные вспышки.

Пассажиры угощались лимонадом.

Иллюстрация: Варлам Шаламов в молодости и старости

Публикации | Ошибка? Воскресенье,11:55 0 Просмотров:29
Другие новости по теме:
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.